Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
16:14 

Лед и пламя. 1-3.

Автор: Cloude Guardian
Фэндом: Owari no Seraph
Основные персонажи: Гурен Ичиносе (Глен Ичиносе), Микаэла Хакуя (Микаэла Шиндо, Мика), Ферид Батори (седьмой основатель) , Юичиро Хакуя (Юичиро Аманэ, Юи)
Пэйринг: Фелид/Мика; Глен/Юи; Мика/Юи.
Рейтинг: NC-17
Жанры: Слэш, Романтика, Ангст, Юмор, Флафф, Драма, Психология, Философия, Повседневность, PWP, Hurt/comfort, Мифические существа, Эксперимент
Предупреждения: BDSM, OOC, Изнасилование, Нецензурная лексика, Underage, Кинк, Секс с использованием посторонних предметов
Размер: Мини, 13 страниц, 3 части
Статус: закончен

Описание:
Судьба Мики, судьба Юи, люди и нелюди, которые толкают их к тому, чтобы измениться. Все было предрешено уже очень давно, все сплеталось в единую ниточку по прихоти мироздания, или судьбы, или высших сил. Кто знает. Но люди уверены, что они сами вершат свои судьбы, у можно только удивляться, как гладко их решения совпадают с пророчествами. И братья, разделенные волею судьбы, в конце концов все равно оказываются правы, вопреки всему и всем.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Паблос: vk.com/cloude_guardian
___________________________________________________
Лед и пламя. 1-3.

15:51 

BSD. Рампо, G.

Солнечное утро маленького эльфа началось с крика какой-то надоедливой птахи - стоило лишь открыть глаза, с неудовольствием отмечая розовые лучики солнца на стенах, как желание накрутить хвостовые перья ласточкам выросло в разы.

Гнездо пара свила прямо у него под окном, приткнувшись под широким горшком с молоденькими березками, с которых он весной собирал сок. Рампо любовался птицами, но с той поры, как вылупились птенцы, жизнь бок о бок стала походить на Ад - они шебуршали, пищали и были вечно голодны. А ещё их родители гоняли всех сов - сыч эльфа тоже стал жертвой и почту стал приносить к порогу.

Эдогава мужественно поднялся с мягкой постели в углублении дерева, проигнорировал зовущее обратно тепло облачной перины, ее лёгкость и свежесть. Взьерошенный и невыспавшийся, он выпил сладкого чаю и заел недовольство крупными ягодами любимой им черники, потом стал одеваться, намеренный не тратить время зря и сделать кое-какое дельце, раз уж погода и время позволяют.

Накинув лёгкую тунику и натянув штаны, он вышел к порогу и обулся в мягкие сапоги с небольшим каблуком - самыми красивыми в них, были, конечно же, малахитовые пряжки. Накинув плащ и скрепив все золотой брошью - тоже с малахитом - эльф выскочил за порог, заперев дверь, кончиками пальцев обласкав уже открывшиеся бутоны тёмных цветов, обвивших лесенку.

В большой дубовой роще он был одним из многочисленных жителей.

Город у них был большой, раскинувшийся в ширь и в даль. Со второго этажа его дома, скрытого дубовой кроной, можно было увидеть на севере еловые домики работяг-ремесленников - там же частенько вился дымок из кузниц, там же из дорогих металлов делались украшения и частенько бок о бок с ними жили ювелиры.

На юге, в основном, были поля и пасеки - именно туда он и направился, беззвучно вышагивая по подлеску, ступая по опавшим листьям, вкусно пахнущим осенью.

На западе, далеко-далеко, светлели другие деревья - там, по-большей части, пела себе дворцы знать, предпочитая березы, гибкие осины и другие якобы благородные деревья - уж не знал Рампо, что в них было такое, но ни за какие коврижки он бы не стал менять свой дуб на капризные осины.

На восток Рампо не смотрел, но знал, что придётся сильно напрячь глаза, чтобы увидеть что-то кроме тёмных дубов и высоких секвой там, где был центр. За секвоями были ещё дубы, ещё сосны и ели, ещё березы, но его это не волновало - свою половину города знает и на том спасибо, что не теряется.
Сегодня его цель была на юге.

На залитых утренним солнцем полях Рампо собирался набрать как можно больше тысячелистника и клевера - приближалась течка, но даже в течку ему надо будет чем-то заняться; самое время будет делать настойку для заглядывающего Фукудзавы-сана. Когда тот уставал от своего партнёра, он приходил к нему и ещё никогда Рампо не слушал таких восхитительных стихов, и даже жалел, что не родился лет на сто пораньше, когда этот завидный и сейчас мужчина сочинял эти строки для самой большой вертихвостки города, Мори Огая. Как ужились и не разрушили дом две темпераментных личности было загадкой, но впрочем, большой дуб, а следовательно, минимум три лишних комнаты, все объясняли - в двух из них эта парочка отсиживалась, когда нужно было остыть и не набросился друг на друга не то в порыве ненависти, не то в порыве страсти, в третьей коротал свой век их сын, тоже омега - непонятно, в кого он был такой рыжий, но шумным был, полностью унаследовав характер родителей, и судя по тому, как играли бликами бусины помолвочного браслета на запястье тёмного эльфа, живущего в одной из секвой, Чуя явно был достаточно подходящей кандидатурой на роль супруга дроу, а Дазай достаточно сильно тянулся к свету и силе, скрытой в маленьком тельце рыжего, в его твёрдом прямом взгляде.

Из окна ближайшего дуба пахло течным омегой - Рампо сморщился, укорив незнакомца за несдержанный запах, морщась от явственных ноток валерьянки и сильного аромата лимона и мяты; сам эльф почти не пах, ещё в юном возрасте скрывая свой запах лучше других, и никакая течка его лишить контроля была не в силах - аромат в тяжёлое время рос совсем чуть-чуть, но не затоплял улицу.

На лугу он быстро затянул нужную песню и белые и розовые шапки цветов сами потянулись к маленьким рукам. Рампо срезал самые сочные на вид цветы, густой запах тысячелистника лип к коже и оседал на корне языка, смешивался со сладким нектаром клевера, который юноша причмокивая добывал из цветов прямо на месте.

Обратно он возвращался уже после полудня, когда жара заставила пот покрыть кожу и слишком напекла макушку. Охапку цветов эльф нес, завернув в плащ, и размером она была больше его самого. Запах трав и цветов впитался в кожу, приятно дразня обоняние. Кинжал болтался у него на поясе, блестящие малахитом на солнце, в глаза светил солнечными зайчиками идущим навстречу и день обещал быть оживленным.

У дуба незнакомого течного омеги, которого он почуял утром, теперь ничем не пахло, но зато окно, ныне закрытое, сверлил взглядом бледный не то дроу, не то просто кто-то из лунных эльфов - Рампо никогда ни у кого не видел ещё столь тёмных глаз и волос в совокупности с белой кожей. Пах незнакомец холодным запахом ландыша и терпким ароматом розмарина, и Эдогава напомнил себе пораспрашивать, не дриад ли стал крутиться под окном молодого омеги - такие союзы у них были редки, но, говорят, избранников этих созданий ждала великая судьба.

Закончив всюду раскладывать цветы, Рампо снова выбежал из дома и едва не снес с ног молодую эльфийку с чёрными волосами и темными глазами, похожими на крупные маслины. Пахнуло бетой, но очень неуверенно - скорее всего, настолько молодая, что своего запаха ещё толком не приобрела или намеренно прикрылась чужим. Принюхиваться к стеснительной девочке было бы дурным тоном, но уже второе новое лицо заставило вспомнить, как много чужаков пришло танцевать этой ночью.

В мастерской швеи Рампо забрал свое платье для ночных танцев, и ощущая скользящий по пальцам паучий шёлк радостно рассмеялся - в тёмной красоте дроу, в лунном сиянии холодных эльфов его солнечность будет теперь жемчужиной - он очень постарается выглядеть хорошо, лучше многих сегодня. Пусть он лишь маленький эльф с малахитовыми глазами, но этот мягкий камзол, эта сорочка - они были созданы для него.

Он долго принимал ванну, курнался в мятной воде, как птичка, расчёта длинные волосы так, чтобы они стекали по спине - короткие пряди это все равно не убедио быть послушными и они торчали, но он был как никогда мил и немного колюч - оставалось порадоваться, что хотя бы основная копна вышла, как он хотел.

Он позволил запаху чуть прибавить в силе - ночью можно и едва ли кому-то помешает его запах холодной цветущей сирени в дождь и нежные нотки разогретого солнцем жасмина.
Облачившись во все слои одеяния, он с удовольствием крутанулся перед зеркалом, провел пальцем по блестящим звездной пылью губам, поправил головной убор.

В лунную ночь встретить суженого всегда приятно - ведь ты красив; и пусть он на этом гулянии всегда выглядел чужаком, но у него было старое предсказание и сомнений не было: оно не врёт.

И лунной ночью, быть может, не этой, а другой, он и правда увидит на дне чаши с хмельным мёдом сияющие глаза того, кого назначила ему судьба.

15:45 

BSD. Дазай/Атсуши, G.

У них всегда был выбор, как именно заснуть - на боку, на спине, лицом к лицу, вальтом или калачиком. А они были проще и выбирали проще: вместе.

Дазай целует молочное плечо Атсуши и слышит довольное сопение. Обнаженными спать было здорово - он даже почти уже и не помнит, как в первые дни его охватывала паника и он нервно царапал руки, плечи, беспокойно оглядывался, ощущая себя совершенно беззащитным, с трудом позволял себя коснуться и прижать.

Словно мизофоб он трясся от прикосновений и Атсуши даже учился обнажать его постепенно - сначала шея, грудь, живот. Потом только руки. Потом комбинации, когда бинт снимался с одной руки и живота, с рук и ног, и так до той поры, пока он не замер в чужих руках, беззащитный, но защищенный, жмущийся к теплу своим холодом, сводящий бедра.

Он прижимался со спины, перекидывал руку и слушал дыхание во сне, и было даже не жаль, что он не видит лица, и Накаджима не видит его, просыпаясь утром.

Сейчас он с удовольствием гладит чужую спину, обводит полосы шрамом, пересчитывает бугорки позвонков, ласкает кожу. Ему тепло, он вжимает бедра в чужие ягодицы и радуется чувству уюта, безопасности,дома - Атсуши стал его домом.

Им пропах футон, им пропахли вещи, его запах впитался в стены и мебель, и не жаль, что так случилось, потому что и сам Дазай насквозь пахнет им, насквозь пропитан чувствами к нему, его голова забита этим солнечным мальчиком с лунным окрасом.

Нежность, которая раньше была диким зверьком в его груди, теперь сытый котяра там же; он растёт, потягивается, сыто жмурится и _греет_.

Осаму целует молочное плечо, слышит довольный вдох и не может удержать улыбки, глядя на лениво нежущегося в его объятиях тигра. Атсуши ещё не спит, совсем нет, но сонная нега уже захватила сильное тело и он вместе с ней водит руками, дразня, пригревая, ластя. Его сильный и непобедимый тигр в оковах сна и ласки прекрасен, его тело - верх совершенства и он касается его, вжимается в него и наслаждается ощущением трущейся кожи, тем, как они соприкасаются - нежно, откровенно, уютно.

Дазай укрывает их тела одеялом, охватывает узкую талию, перекинув руку и пристроив в изгибе пальцы, утыкается носом между лопаток. Он тут - отнюдь не большая ложка, нет. Он маленькая ложка, которая жмется к большой и теплит выдохами острые лопатки.

Слышно шум машин с улицы, свет давно погашен, в коконе тишины лишь они двое: спящий Атсуши и отвратительно перевозбужденный своими эмоциями Дазай.

Вопреки всему, они успевают обменяться последним поцелуем.

- Сладких снов, мой храбрый тигр.
- Доброй ночи, Осаму.

15:43 

BSD. Соукоку, PG-13.

Дазай закрывал глаза — во всех смыслах. Предпочитал не замечать головы Чуи на своем плече, его руку на своем колене, их соприкасающиеся бедра, когда они ехали в одной машине с успешно завершенного задания.

Дазай предпочитал не видеть его пристального взгляда, мелькающих в глазах мушек боли, стиснутых зубов и дернувшуюся к груди ладонь — боль реальна, как и все остальное, но главное ведь, чтобы она не мешала работать? — и Осаму шагал вперед под прицелом врага, игнорируя предупреждения союзников и дразня ослабленного соперника.

Дазай предпочитал не слышать плач в пустой комнате, стук бутылки о стол, звон бокала, который где-то там снова и снова осушали, чтобы тут же наполнить. Чуя давился слезами и вином, глушил всхлипы, впиваясь зубами в руку — в мелкую щель было видно все происходящее, но Дазай предпочитал не заглядывать и не слышать ничего со своего места за дверью.

Акутагава-кун за плечом неловко помялся — это вернуло Дазая к необходимости отмереть, обернуться, скользя задумчивым взглядом по подчиненному и его ноше — красные глаза юнца пылали огнем из-за смоляных прядей, разводы пепла и запах гари словно шлейфом тянулись за этим парнишкой — худым, с узлами мышц и выпирающими ребрами.

Он хотел представить напарнику своего нового протеже, но передумал. Потом познакомит. Сейчас Чуя пьет, быть может, не из-за того, что он остался незамеченным, но все же пьет — незачем ему мешать.

Акутагава неохотно опустил на пол опасного парня, которого они нашли в запертой комнате наедине с десятками разорванных тел, и приготовился чуть что атаковать незнакомца Расемоном — нельзя позволить этому Маугли хотя бы пальцем коснуться Дазай-сана, не в его смену.

Но мужчина только невозмутимо повел их дальше по коридору, оставляя Чую с его чувствами и его привязанностью за семью печатями, как и раньше.

Чуя — табу. На самом-то деле, Накахара не чувствовал к нему ничего, что чувствовал сам Дазай к Чуе.

Шатен для рыжего — уютная привычка, что приходит в комнату после ужина, раскидывает вещи, раздражает разговорами, но все равно греет сердце каким-никаким, а все же постоянством.

Дазай был отнюдь не трепетно любимым мужчиной, и переживать тут было не о чем — в конце концов, работа важнее чувств, Чуя не замечал флирта и все делал естественно — клал голову, руку, следил за его спиной лучше, чем за своей.

Они — партнеры. Они — пара, но стоило выполнить задание — и у каждого своя дорога, конечная цель которой — свой собственный, личный Ад на одну персону; тот, что в их голове.

Но.

Делая шаг за шагом по темному коридору, ощущая на своей спине взгляд Акутагавы и новенького, Накаджимы Атсуши, Дазай знал — он предпочитал не видеть, но выдумывать такое внимание со стороны рыжего, он предпочитал не замечать, но придавать значение коротким актам доверия и близости.

Он предпочитал не слышать плач, но надеялся, что эти слезы — из-за него.

И три месяца спустя, отворачивая лицо от сладко облизывающей губы шлюхи, а после — полгода спустя, оставляя Акутагаву в синяках спать на своей постели в Киото в одиночестве, отправляясь курить на балкон, Дазай жалел.

Жалел, что закрывал и закрывает глаза.

Чуя — на него.

19:12 

Страсть без права на ошибку.

Автор: Cloude Guardian
Соавтор: Debitto.D.Noy
Фэндом: Kuroko no Basuke
Основные персонажи: Сейджуро Акаши (Император), Тецуя Куроко (Фантом, Призрачный шестой игрок)
Пэйринг: Акаши/Куроко
Рейтинг: NC-17
Жанры: Слэш, Романтика, Ангст, Фантастика, Психология, Повседневность, PWP, Hurt/comfort, AU, Мифические существа, Эксперимент, ER (Established Relationship)
Предупреждения: OOC, Кинк, Секс с использованием посторонних предметов, Нехронологическое повествование, UST
Размер: Драббл, 8 страниц, 1 часть
Статус: закончен

Описание:
- Опять? Не можешь расслабиться, когда я без дури?
Оценивающий взгляд - и робость пропадает. Этот парень... На Марсе все такие высокомерные, или Куроко умудрился нарваться на единственного такого?

Посвящение:
Читателям.

Публикация на других ресурсах:
С предварительного разрешения.

Примечания автора:
Работа лежала уже очень давно. Очень. В апреле она уже несколько месяцев как была готова.
Но только теперь у беты дошли руки, а у меня глаза, и вроде бы вышло интересно. И не обычно.
Я обычно не пишу фантастику. Хотел бы научиться, но я примитивен и скуп. Но попробовать, да еще и с таким соавтором - такой шанс редко выпадает.

Паблос: vk.com/cloude_guardian
___________________________________________________
Страсть без права на ошибку.

23:04 

Ну и кто теперь Кролик?

Автор: Cloude Guardian
Фэндом: Tiger & Bunny
Основные персонажи: Барнаби Брукс (Кролик), Котетсу Т. Кабураги (Дикий тигр)
Пэйринг: Барнаби/Котецу.
Рейтинг: NC-17
Жанры:Предупреждения: Изнасилование
Размер: Драббл, 5 страниц, 1 часть
Статус: закончен

Описание:
Что есть слова, когда смотришь в глаза человека и видишь сокрытое?

Публикация на других ресурсах:
Только после предварительного разрешения автора.

Паблос: vk.com/cloude_guardian
___________________________________________________
Ну и кто теперь Кролик?

22:57 

Любовь демона.

Автор: Cloude Guardian
Фэндом: Kuroshitsuji
Основные персонажи: Джим МакКен (Алоис Транси), Клод Фаустус
Пэйринг: Клод/Алоис.
Рейтинг: NC-17
Жанры:Слэш, Романтика, Ангст, Драма, Психология, PWP, AU
Предупреждения: BDSM, OOC, Изнасилование, Underage
Размер: Драббл, 11 страниц, 1 часть
Статус: закончен

Описание:
Вряд ли кто-то посторонний замечал усталого демона-дворецкого, или вообще демона, позволяющего себе проявлять лишние эмоции. Но на самом деле, возможно и такое, особенно если в доме еще четыре лишних пары демонически голодных глаз, которые зорко следят за всем происходящем.
Так что, мечтательно глядящего на своего господина, Клода заставали уже не раз.И даже не два.О его тихом мучительном желании знал весь дом, кроме его хозяина.И это было главным препятствием на пути суровой логики Фаустуса...

Посвящение:
Алоису. Приятно было снова обрести тебя)

Публикация на других ресурсах:
Любой каприз за вашу душу.

Примечания автора:
Небольшая такай АУшечка, нарисованная не без помощи самих Клода и Алоиса ^^

Паблос: vk.com/cloude_guardian
___________________________________________________
Любовь демона.

22:45 

— Не забывай о том, что он — мой.

Автор: Cloude Guardian
Фэндом: Yuri!!! on Ice
Основные персонажи: Виктор Никифоров, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий
Пэйринг: Виктор/Юрий, Юри/Юрий.
Рейтинг: NC-17
Жанры: Слэш, Романтика, Ангст, Флафф, Драма, Психология, Повседневность, Hurt/comfort, AU, Первый раз, Пропущенная сцена
Предупреждения: OOC, UST
Размер: Драббл, 14 страниц, 1 часть
Статус: закончен

Описание:
— У меня есть идея получше, как тебя согреть. Тем более, это я виноват в том, что ты замерз.

И Юрий понял, что разговор совсем не о том холоде, который обуславливался его сидением на морозе.

Посвящение:
Виктору.

Публикация на других ресурсах:
С предварительного разрешения автора.

Примечания автора:
АХТУНГ! Читать всем!

Начну пожалуй с того, что начинается эта история, когда Юрию еще 15, Виктору 28 - как в каноне, короче. Но из-за наших любимых законов пришлось слегка помаяться потом, и в итоге, на момент указанных в каноне событий - Юрию 20, Виктору 33. Переход незаметный и я обязан вас уведомить, чтобы вам не ломать голову.

Первый блин комом, по моему мнению, хотя я как всегда после написанию ненавижу работу и могу быть к ней слишком жесток. Короче, неоднозначное у меня к ней отношение - вроде и нравится, все в меру, но... волнуюсь очень.

Я вообще не думал, что когда-нибудь полезу в это дерьмо, серьезно. Чем популярнее что-то, тем меньше мое желание этим болеть, следить за этим. Поэтому я стараюсь вообще игнорировать признанный каноном пейринг и шипперю это трию - Юри-Виктор-Юрий- во всех позах. Мои геи, кого хочу, того и пидарасю.

С жанрами и предупреждениями у меня свои счеты, я вроде отмечаю, а вроде могу и не попасть, увидеть то, чего нет, потому что в моей голове существуют тайные, глубинные смыслы, закадровые сцены, все дела. Так что если что - тыкайте в это.

Меня не трахает, станет ли работа известной, но получить хорошую оценку всегда приятно. Так что отзывам буду рад.

АУ, Ангст, ООС, НЦ. Священный квартет моей деятельности собран, и я желаю вам приятного прочтения.

Картинки с Юрием в 20 тут: vk.com/cloude_guardian?w=wall-58966395_1816

Паблос: vk.com/cloude_guardian
___________________________________________________
— Не забывай о том, что он — мой.

20:31 

Haikyuu!! Куроо/Кенма, PG-13. Ч2.

К тому времени, как становится ясно, что встречу откладывать больше невозможно, Куроо умудряется уговорить родителей на ооочень длительную и далекую поездку. Если быть конкретнее и не скромничать – на другой конец страны.

Кенма соглашается приехать – заодно выполнить пару дел в том же городе. Именно так и начинается их путешествие, пока они, на разных концах, посредством своих телефонов, соединены невидимой нитью, которая тянется на тысячи километров.

Итак, это снова было введение.

- Куроо примерно представляет, как должна пройти встреча и сколько они смогут видеться. Разумеется, реальность жестока, и потому беда приходит, откуда не ждали, а иллюзии лопаются, как шарики.

- Начинается все с родителей, которым город почему-то не нравится, хотя Куроо уже приготовился ползать везде и всюду с камерой вслед за ними, аки стойкий оловянный солдатик.

- Потом оказывается, что у Кенмы ангина – потому что нехрен ходить по трассам ночами, даже чтобы увидеть крутое байкер-шоу.

- Куроо в печали, потому что пылких поцелуев где-нибудь в укромном уголке ждать не приходится.

- Кенма, читая унылые сообщения, немножко психует, и в итоге срывается с места, тщательно выпилив мозги соигроку. Потому что с температурой. Потому что ему фигово. Потому что он не переносит транспорт на четырех колесах больше скромного авто с кондиционером, а ехать через весь город на топике.

- Куроо, когда понимает, как близко его счастье, едва не переворачивает вверх дном весь номер.

- Родители миролюбиво соглашаются познакомиться с другом, к которому так рвался их сын. Эх, знали бы они, почему он так рвался и что там за страсти между Куроо и его «другом».

- Оказывается, что Куроо выше Кенмы. А еще физически кажется более развитым. Сам Кенма просто удручающе худой, с тонкими пальцами, очень офигенно выпирающими ключицами, крашеный, и держать его за руку немного забавно, потому что приходится изгибать запястья. Но Куроо доволен.

- Кенма часто шипит и изобилует сарказмом. Очень тонким. Очень к месту.

- Куроо испытывает кайф, что он может носить Котенка на руках.

- Кенма достаточно властен, и Тетсуро даже наслаждается тем, что ведущий в паре – в кой-то веки – не он.

- По пути Тестуро умудряется подвернуть ногу. Будем говорить честно – он просто загляделся на своего Котика и пропустил очередную ступеньку. Однако он так не хотел, чтобы все закончилось не начавшись, что сделал вид, что нога не болит, а эта стремительно растущая опухоль ему не страшна.

- Они умудряются пройти половину города до бухт – Куроо потом будет млеть от чувства собственной невероятности и считать себя героем за этот подвиг.

- Когда наступает время поцелуя что-то идет не так. Потому что – это не Куроо целует Кенму. Это Кенма целует Куроо, которому в голову шибает так, что он, в своему стыду, почти и не помнит, как это было, но смакует.

- Второй раз они целуются на камеру и очень нежно – потому что ангина никуда не делась, а Кенма готов верещать от мысли, что и Куроо заболеет.

- У них всего два дня на все нежности и когда приходит время уезжать – Куроо почти сбегает – хромая – к своему транспорту. Потому что длинных прощаний он не выносит. Потому что заплаканный Котенок – его кошмар.

- У них теперь есть совместные фотографии, и Тестуро тайком даже подыскивает себе медальон, в котором он сможет носить одну такую.

20:30 

Haikyuu!! Куроо/Кенма, PG-13. Ч1.

Знакомство этой парочки происходит на просторах ролевых. Старая добрая ICQ оказывается не таким уж нудным местом, особенно, когда знаешь, что искать на ее просторах. Куроо обнаруживает чаты. Да-да, для него это целое открытие, а ид – из области двенадцати тысяч – говорит, что место это невероятно популярное.

Дальше начинается поиск комнаты по интересам. Аниме, манга, книги, фильмы, какой-то бар, второй – названия и номера комнат рябят в глазах. Наконец он тыкает почти наобум и кричалка ему вещает, мол, ведется набор, обращаться к хозу, ид такой-то, при себе пробный пост.

Что такое пробный пост ему объясняют на месте. Он моментально знакомится со всеми, кто тут есть, потом сооружает пост, по сути, из ничего – он же не знает вообще, как эта штука должна выглядеть, но фантазия у него есть.

А потом его взору является ангел – по крайней мере, в его воображении это он и есть, потому что игрок этот пишет на диво ладно и очень умело ориентируется в ситуации. А груди странно щемит от одного вида ника, но Куроо досадует – приглянувшийся пользователь уже чей-то, и это так бесит, что хочет выпустить кому-нибудь кишки, а потому пробный пост атмосферен и мрачен, отражая всю внутреннюю сущность написавшего.

Это было введение, теперь к делу:

- Куроо и Кенма – ролевики.

- Нет никого милее Кенмы, когда он, не прикладывая к этому никаких усилий, отыгрывает тонкую, ранимую, жутко харизматичную личность.

- Именно так Куроо и влюбляется по уши. Моментально. С одного поста. Не важно, что пост не ему.

- Кенма грызет Куроо мозг за ошибки. Абсолютно с непроницаемой миной пишет, что именно он оторвет Куроо, если тот и дальше позволит своему Т9 неправильно проставлять -тся и -ться.

- Проводит голосование с воображаемыми чуваками за введение кары за задержку поста. Надо ли говорить, что решение сотни призрачных котиков единогласное, а Куроо влюбляется еще больше?

- Куроо начинает ненавязчиво хамить типу из сп Кенмы. Очень ненавязчиво. Настолько, что тот подъебов не замечает, даже когда Куроо в роли демона припоминает, что в каноне он кое-кого почти убил. Кое-кого конкретного, но не будет тыкать пальцем, кого именно.

- Тетсуро грызет наволочки по ночам, когда Кенма с ним не прощается, уходя из комнаты. Он точно знает, что Котенок в сети, и факт, что он пишет не ему, раз уж не спит, доводит его до желания убивать уже в реальности.

- Кенма продолжает в упор не замечать его пылких чувств, хотя, как можно такое пропустить, когда ему через пост приносят сок, плед и отпихивают подальше начинающего что-то подозревать сп?

- А еще тискают и шипят на окружающих. На всех. От хоза до админа.

- А еще укладывают спать и следят, чтобы Котенок т о ч н о в ы ш е л из чертовой аськи. А не писал какому-то стремному чуваку, который бесит, потому что посмел быть в сп милого котенка. Сжечь эту стремную тварь.

- Что-то идет не так, потому что сначала пропадает стремное сп – не сжег же он его силой мысли?

- Кенма чахнет на глазах и Тетсуро начинает волноваться. Расшебуршить сладкими постами не выходит и демон-Куроо приунывает.

- Кенма пропадает из аськи и Куроо выдыхает спокойно, когда удается достать контакты котика из достоверного источника.

- Облегчение сменяется состоянием едва живого трупа.

- Бедного Куроо отшили. Это самое большое его потрясение за всю его короткую ролевую карьеру.

- Пропадает хоз комнаты и Куроо занимает его место, оставаясь там целых два года в гордом одиночестве и апатии.

- Через два года его находит Козуме, и…

- В общем, Куроо наконец-то достиг предела своих мечтаний. Сначала его утаскивают в частную собственность Кенмы. Потом Котенок признается, что стиль Куроо не оставил его равнодушным.

- У Куроо крошечный инфаркт, потому что Кенма признается ему в любви. Куроо чувствует себя идиотом, когда признается, что он уже два года не совсем спокоен в том же плане, и к Кенме его тянет уже давно.

- Кенма любит посты в любое время суток, но особенно – проснуться навстречу посту.

- Лучший друг Куроо, Бокуто, начинает переживать всякий раз, когда Тетсуро не сидит в телефоне дольше получаса. Обычно это знак, что что-то случилось. Но Куроо, как правило, в итоге все равно утыкается в телефон, и окружающие вздыхают спокойно.

- Куроо готов писать посты и играть в любое время. Было дело, что он просыпался от того, что телефон разряжен/падал ему на лицо/падал с кровати и разваливался на корпус, крышку и аккумулятор.

- Время, когда он играет с Кенмой – самое счастливое время для него.

- И нет ничего удивительного, что потом их отношения продолжаются и в реальности (вне пределов ролевого сюжета) тоже.

20:29 

Haikyuu!! Куроо/Кенма, G.

«Перелет пять часов, мы сидим рядом, а ты до смерти боишься полётов» АУ или хэд, где Куроо до смерти боится летать.

- Впервые они видятся в зале ожидания самолета. Парнишка, который нервно тычет в кнопки на приставки, юноша, весь из себя насмешливый и бесстрашный.

- Все меняется уже в воздухе, когда, повернувшись, они обнаруживают, что они – соседи.

- Куроо до смерти боится летать. Просто до ранней седины в черных волосах. От ощущения, как у него закладывает уши, у него сводит челюсть и трясет как в припадке.

- Тетсуро даже не замечает, что вместо подлокотника он схватил чью-то руку. Он впадает во что-то вроде лихорадочного бреда, но отказывается, чтобы сосед позвал стюардессу.

- Кенме удается относительно успокоить и разговорить соседа, он отстраненно думает, что эта смертельная бледность даже идет парню, которого зовут Куроо.

- Через час оказывается, что Тетсуро не может отпустить руку Кенмы и остаться расслабленным. Бедный парень вынужден даже в туалет идти, терпя, что его держат за локоть. И пялятся.

- Потом возникают проблемы с едой. Куроо вцепился в рабочую руку. В итоге сам Тетсуро вызывается кормить своего спасителя. Это помогает ему отвлечься.

- Кенма чувствует, что ему больно. Он уверен, что пальцы Куроо оставляют ему синяки. Но Котенок стойко молчит и Тетсуро, перемещая руку и замечая следы, остается ему благодарен за терпение.

- Даже благодарит, целуя мигом вспыхнувшего юношу в щеку.

- Романтическая атмосфера держится недолго – до первой зоны турбулентности. Все возвращается на круги своя – трясущийся и бледный, седеющий Куроо, вцепившийся в руку изнывающего от боли и скованности Кенмы.

- Козуме смотрит на часы и вздыхает. У них впереди пять часов, а его сосед – до смерти боится отпускать его.

20:25 

Haikyuu!! Бокуто/Куроо, PG-13

- Куроо и Бокуто знакомятся вообще случайно – просто Куроо заходит в любимый паблик, оставляет комментарий в своем духе, а Бокуто является тем гениальным человеком, который ему еще и отвечает. Слово за слово – и все, и поезд сошел с рельс, ибо бро нашли друг друга.

- Когда Куроо понимает, что они живут на разных концах одной префектуры, он успевает прошарить все станции отправки автобуса и электричек. Теперь он точно знает, что до бро ему ехать от двух с половиной до пяти часов, и он надеется, что когда-нибудь ему удастся съездить с ночевкой, а пока что им светит только печатание буковок.

- Тетсуро так же все хочет спросить, сколько лет его бро – то ли они одногодки, то ли Куроо чуть старше, но ему настолько уютно, что, когда он вспоминает, что надо спросить – уже не к месту.

- Куроо пишет работы, которые выставляются на одном из сайтов по фанфикшену. Его золотой мечтой является быть опубликованным в любимых пабликах по всем понятной Волейбольной тематике, но боль в том, что он не слишком популярен.

- Бокуто, однажды почитавший то, что пишет его бро, утешает Куроо, что точно видит в нем талант. Учитывая, что сам Котаро рядом с кучей работ Тетсуро где-то в песочнице, утешение должно быть слабым, но тот верит и даже храбрится.

- Котаро любит пирсинг, и когда Куроо говорит, что он напишет работу про них самих с пирсингом – почти что пылает и тайком плачет потом. Тетсуро этот восторг прогревает до покалывания в кончиках пальцев, потому что его бро просто очарователен в такие моменты.

- Они продолжают разговаривать в комментариях под записями, и их диалоги – целое шоу для всех неравнодушных, но они умудряются втянуть в это безнадежное дело и равнодушных – чаще, это все-таки ругань.

- Куроо задевает, когда им говорят идти в лс, потому что Бокуто пишет и в лс, и его неуемная энергия заливает сообщения приливом, смывая их напрочь. Это тяжелый случай, когда говорить с бро прилюдно безопаснее.

- Иногда их комментарии набирают оценки. Они как дети радуются каждой, и совсем недоумевают, когда оценок много. Куроо списывает это на то, что он просто милый. Бокуто многозначительно играет бровями и хейкает в три раза чаще.

- Когда их ругают, что они не к месту, Куроо мысленно заявляет всем, что они с бро – хранители этого места, и не надо вот на них гнать. Что думает об этом Бокуто он не знает, потому что они договаривают раньше, чем бро это видит.

- Когда Бокуто надо было уехать на три недели, Куроо реально страдал. Начать с прощаний капсом и заканчивая тем, что он случайно оказался близко к аэропорту, но не смог приехать и увидеть друга вживую. Этот факт теперь преследует его.

- Когда Куроо заболел и потом бегал по врачам, Котаро ментально бегал вместе с ним – спасибо тебе, любимый телефон и Wi-Fi. Они успевали обсудить поставленные диагнозы, и Бокуто даже вел себя так, будто взял друга под крылышко.

- Бокуто уже успел представить их будущее: пока Котаро пишет лозунги о вреде алкоголя - его бро валяется у него дома пьяный в хлам, и диктует лозунги, тыкая рукой, в которой зажат вискарь. И он все еще не пьян.

- Тетсуро очень тактильный человек, но анализируя поведение своего бро, он подозревает, что тот еще хуже, и если он приедет, то по городу они будут ходить обнявшись и боком. (Как крабик)

- У Котаро мало друзей. Куроо, который благодаря своим попыткам перепробовать кучу всего не обделен людьми вокруг (с некоторыми он даже время от времени разговаривает), не понимает, почему друг так убивается, когда Тетсуро говорит, что у него их хватает, и даже обещает познакомить с несколькими.

- Тетсуро, вроде как, состоит в отношениях. Он даже знает, что Кенма слегка ревнует его к бро – потому что всякий раз при виде сообщений Бокуто у котенка такое лицо, будто он мысленно говорит «я так и знал». После этого Козуме становится прохладнее чем обычно, и иногда это реально неудобно – например, когда Куроо жаждет, что того захватит очередной идеей, которую они с Совенем сгенерировали.

- Чтобы никто не чувствовал себя обделенным, он пишет работу и для Кенмы, и для Бокуто, но ему страшно выставлять их рядом, и пользуясь тем, что ни тот, ни другой не знает, о чем толком будут работы, Куроо делает все, чтобы их нельзя было сравнивать ни по каким пунктам.

- Как-то раз Тестуро сказал, что не познакомит бро с Кенмой, потому что почти наверняка они не сойдутся во мнениях по большей части вопросов. Бокуто заплакал и заявил, что он, конечно, не дикий собственник, но должен знать всех друзей Тетсуро. (Дружно представили лицо Кенмы.)

- Однажды они стали обсуждать теорию «бропейринга». Бокуто заявил, что он актив, он всегда сверху. Куроо высказал что-то вроде: «Бро, у нас проблемы. Я, конечно, не принципиальный актив. Но черт возьми, я все равно актив.»

- Бокуто сказал, что, если Куроо увидит его – будет разочарован. Куроо, фыркнув, выдал целую речь о том, что его сложно разочаровать, и надо быть совсем безнадежным экземпляром без грамма такта и воспитания, и то он будет искать зачатки мозга, а уж на внешность и вовсе не обращает должного внимания.

- Котаро после этого неверяще смеялся. Куроо еще больше уверился в том, что хочет видеть своего бро обычным весельчаком и готов ради этого делать многие странные вещи. Например – расхваливать Котаро на все лады, чтобы поднять настроение.

- Черт возьми, это работает, а Бокуто ценит своего друга еще больше.

20:14 

YOI. Юрий/Виктор (одн), Юри/Юрий, PG-13.

Юрий уже много раз высказывал ему это. В лицо. За спиной. Устно. Письменно.

"Ненавижу. "

"Будь ты проклят."

"Такие как ты, слабаки, не должны мешаться под ногами."

"Бесишь. "

"Не смей."

"Даже не смотри на него."

"Ты не достоин."

Но Виктор. Все в этом споре решал Виктор.

Глядя в окно, как он все время приобнимает японца, глядя на их фотографии в новостях, как их в глаза и за спиной называют парочкой...

Терпение Плисецкого закончилось тогда, когда было высказано предположение, что Виктор завел себе нового любимчика, променяв его на другого, заокеанского Юру.

Он ворвался в студию и избил ведущего. На всю страну сказал: не смейте связывать меня и этого человека столь омерзительными отношениями.

Ему принесли извинения. Выплатили компенсацию.

А он все еще ненавидел их. За то, что добили то светлое чувство, которое он испытал еще в детстве, когда впервые увидел этого человека...

В Японии он стал частым гостем. Волосы отрастали. Мастерство росло. Его называли новой звездой и они сияли вдвоем. Он и Виктор. А потом тот прыгал в самолет и снова в Японию. Их отношения и правда были похожи на отношения парочки. Ходячий Кацудон держал себя в форме, становился мужчиной. Но так же часто краснел и ерзал, пряча глаза.

А Юрия уже тошнило. И тогда он все же высказался, отловив свинку на заднем дворе.

- Ненавижу тебя! Лучше бы тебя не было. Тогда... Тогда Виктор смотрел бы лишь на меня! - он пылает от злости и смотрит снизу вверх, а горло сжимает спазмом. Хочется сбежать и разрыдаться.

Но вместо оправданий, отрицания, хоть чего-нибудь, получает только мягкие объятия. Чужая рука зарывается в волосы, ерошит, от чего перехватывает дыхание и что-то приятно покалывает в спине.

А Катсуки, мерзавец, шепчет, прямо ему в ухо:

- Прости, Юрио. Но я тебя никому не уступлю.

20:13 

YOI. Юрий/Виктор (одн), R.

Юрий боится щекотки. Любой, везде. Стиснув челюсти может терпеть, но по настоящему ее боится.

Еще не любит, когда больно. И беснуется. Особенно часто, если наблюдать, это происходит рядом с Виктором.

Потому что Никифоров, прекрасно знает о его чувствах, но продолжает делать вид, что это не важно. Несерьезно. Оно пройдет. Подростковое.

От этого особенно больно, и это возвращает к тому пункту, где Юрий не любит боль.

Это замкнутый круг, а он в таком случае хомячок на этом колесе-круге, который не может остановиться, не может прекратить, не может выбраться из топи собственных чувств.

Юрий тонет, по настоящему тонет в отчаянии. Стоит снять коньки - и аура агрессии, нетипичная его ангельскому образу, рушит все впечатление.

Больше кожи. Больше цепей, заклепок, шипов. Выкрашенная в черный прядь.

Больше злобных взглядов в ленту инстаграма и новостных выпусков, где осуждают роман (или его отсутствие) двух фигуристов.

Говорят, что те, кто боится щекотки, на самом деле ревнивые. Юрий может подтвердить - ему бывает щекотно от того, погладили палец, и ревнует он совершенно аналогично - любая мелочь, взгляд, слово, интонация...

Виктор дает ему неиссякаемый источник для негативных эмоций, обнимаясь и чуть ли не целуясь перед выступлениями с ненавистным Кацудоном.

А тот и рад, подставляя щеки и губы под поцелуйчики "на удачу".

Все решается одним днем.

Он все же приезжает в Японию и целует Виктора прямо под прицелами камер. Серьезно. Долго. Безответно.

Отрывается. Усмехается, видя затуманившиеся глаза и непроизвольно прижатые к губам пальцы.

Думай теперь, Виктор, где он научился так целоваться.

И Плисецкий уходит, игнорируя камеры, волну из тысячи вопросов и вспышек за спиной.

"Этой ночью было найдено тело российского фигуриста Юрия Плисецкого. По предварительным данным, им была принята летальная доза снотворного. По факту самоубийства проводится проверка."

19:54 

Voltron. Такаши Широгане/Кит Когане, R.

Королевство ждало этого дня давно и с большим нетерпением.

Широ выдыхает, ощущая, как по спине скатывается пот. Здесь, в подземелье под барьером, где они держат крылья членов королевской семьи, жарко, как в Аду.

Капитан стражи ведет рукой по сильной шее, смахивает выступившую испарину прежде, чем она покатится вниз по спине.

Мальчишка привязан к столу лицом вниз, обездвижен полностью - только нервно бьют крылья. Он так отчаянно пытается не подпустить его к себе.

Лишиться крыльев - мучительно. Но Широ обязан. Обязан сделать его жертвой, потом - королем. Он будет обязан получить наследника, даже если придется заставлять женщин одну за другой насиловать принца. Он будет обязан держать его под контролем, заботиться - потому что ему лучше знать, что нужнее королевству и королю.

В тот момент, когда он стал капитаном, он уже знал, что именно он обязан делать - даже если это значило стать кукловодом за спиной монарха и его семьи.

Это был старый обычай, старый ритуал. Вырвать крылья выходца королевской семьи, бросить их, запереть в магической ловушке, которая год за годом будет собирать их силу, превращая в магию, что делает плодородными их земли, отводит войны, защищая постепенно расширяющиеся границы.

Принц знает. Принц борется, вырывается, кусает кляп и вздрагивает всем телом. Он почти обнажен - Широ только бедра оставил прикрытыми. Видно гладкую кожу без единого шрама.

Умелым движением он защелкивает ограничительные кольца на основании крыльев. Принц протестующе скулит и бьется сильнее. Принц плачет и умоляет его взглядом, просит пощады. Капитан королевской стражи качает головой, прикрыв глаза.

Он может лишь недолго оттягивать его судьбу.

Широ лижет нежную кожу у оснований крыльев, от чего у парня почти моментально сбивается дыхание и закатываются глаза.

Пусть забудется. Сладкое возбуждение растекается по телу, борьба стихает, принц Кит тяжело дышит.

Капитан в последний раз ведет языком влажную полосу. И шепчет, так, чтобы парень различил:

- Мне очень жаль, мой принц.

Он давит ладонью на спину, мешая дышать. И одним движением выламывает правое крыло. Крик, хрипы и рыдания заполняют подземелье, отражаясь от каменных стен, возвращаясь эхом. Ломая ногти, принц царапает камень и кричит, едва успевая перевести дыхание.

Такаши не обращает внимания и вырывает второе крыло. Принц, кажется, сорвал голос, потому его хватает только на тряску, на немую истерику, на беззвучные проклятья в его адрес.

Широ оставляет его лежать, а сам поднимается на уровень выше. И вбрасывает бьющиеся в руках крылья в ловушку барьера. Захлопывает дверцу. И не оборачиваясь уходит обратно вниз, не глядя, как, теряя перья, восхитительные серебристые крылья бьются о прутья, отчаянно желая свободы и возвращения к своему хозяину, не веря, что они отделены и никогда, скорее всего, не встретятся.

Принц смотрит пустым взглядом, слезы продолжают течь из глаз. Он не моргает, когда Широ появляется. И только вздрагивает, когда мужчина, ощущая усиливающийся жар от барьера наверху, слизывает кровь с кожи - пока свежая.

После этого капитан с чистой совестью освобождает стертые в кровь руки и ноги. Снимает кляп и поднимает юношу на руки.

Моментально получает пощечину и сопротивление - принц бьется в его руках, его лицо искажено болью и гневом. Но Такаши принимает их - бессильному можно позволить и не такие выходки.

Он все равно доносит парня на руках до комнаты, укладывает на постель, подготовленной водой обмывает спину. Принц сжимается от его прикосновений, цепляется руками за наволочку, кусает подушку.

И мужчина снова повторяет:

- Мне очень жаль, мой принц.

И целует его спину, меж двух кровавых ран, где раньше были прекрасные крылья.

19:52 

BSD. Дазай/Атсуши, R.

Дазай ненавидит делать Атсуши больно.

Больше всего ему не нравится видеть, как тот заходится в слезах. А потом причиняет боль самому себе.

Сначала это были царапины. Тонкие зарапины на ладонях. Потом он стал рвать кожу сильнее. Стягивал ее тонким слоем и смотрел на более глубокие слои. Потом ранки становились глубже. Их сменяли укусы до крови.

По мере того, как способы самонаказания становились хуже, Дазай беспокоился все сильнее и сильнее.

И начинал пытаться остановить тигра.

(Тщетно, он добился лишь того, что Накаджима стал быстрее сбегать и лучше прятаться - не то, чего хотел добиться суицидник.)

Проблема Атсуши в том, что он очень четко осознает, когда ранит другого человека. Как бы Дазай не скрывал и не отмахивался, Атсуши замечал. Всегда замечал и темнеющий взгляд и режущее, словно бы случайно, слово.

Дазай не мог скрывать тягучей боли от иной бездумно брошеной фразы. Не мог не ответить.

И парень страдал. Страдал иногда больше и дольше, чем сам Дазай.

Насколько нужно быть взрослым и выносливым, чтобы нутро не заходилось воем, а в горле не бурлила злость?

Дазай не знал, но действительно хотел бы узнать, способ, фразу, ритуал - что угодно. Хотел бы знать, как остановить ученика, как заставить отказаться от самонаказания.

От злости на глупость, что свою, что ученика, отчаянно получалось лишь кусать губы - и свои, и чужие.

Вдох. Выдох. Металл на губах, соль в поцелуе.

Он оскверняет то, что вопреки всему остается непорочным.

Так нельзя.

Дазай разматывает бинт на руке, вглядывается в белые полосы на запястье. Здесь вся его жизнь. Боль от лезвия, боль от тренировок, месиво там, где врачи собирали кости его руки по осколкам. Подобие руки - вот почему он носит бинты. Так почти никто не замечает чуть иных поворотов кисти, отработанных, но цепляющих взгляд необычных движений.

Или замечает, но молчит.

Он давно не режет себя здесь - руки дрожат, да и сухожилия совсем рядом с кожей.

Вены он задевал столько раз, что и не сосчитать. Они разорваны и соединены лишь каким-то чудом. Но ладони всегда холодные, белые, чувство покалывания и жара преследует его, ногти чуть что синеют и он постоянно прячет руки в карманах - чтобы никто этого не видел.

Но сегодня можно. Атсуши заплакал и сделал себе больно, по его вине; потому что Дазай резко отреагировал на абсолютно идиоткую мелочь, беззаботно брошеную фразу.

Фраза резанула и сердце, и самолюбие. И он снова "преподал" ему урок, за который теперь давится презрением к самому себе.

Они танцуют танец, где не ясно, кому больнее, кому хуже, кто страдает больше. И оба, абсолютно точно, они оба винят во всем самих себя.

Это дурно закончится, Осаму это знает. Но он не может отказаться от Атсуши. И не может не причинять ему боль. Ситуация абсолютно патовая, но он своими руками бросит ниточку, чтобы это могло окончиться раньше.

Пострадает лишь одна сторона. И Дазай согласен ею быть. Ради Атсуши. Ради своего мальчика.

Усмехаясь с горечью и отчаянием, почти что не дрожащей рукой, третий, четвертый, пятый порез Дазай наносит себе сам.

Пока что поперек.

Пока что.

Поперек.

Он поможет побыстрее избавить чужую жизнь от кошмара - себя - сам.

Своими руками.

19:51 

BSD. Яндере!Чуя/Дазай, R.

Чуя ненавидит четыре вещи: лето, сладкий кофе, когда кто-то трогает его вещи и Дазая Осаму.

Последнего он ненавидит больше всего на свете, больше, чем все три объекта ненависти до него вместе взятые.

Еще Чуя ненавидит кремовые пальто, петли и балки, карие глаза и растрепанные волосы, которые забыли подстричь, когда у него отпивают виски и соседей за барной стойкой.

Рыжий ненавидит все, что связано с Дазаем - в основном потому, что Осаму не принадлежит ему одному.

Он глотает злость, что течет где-то в горле, уподобляясь яду. Смотрит, как Дазай флиртует за соседним столиком с официанткой - нашел где и в какое время!

Если промокать платок хлороформом аккуратно, удачно и вовремя заткнуть им рот и нос - можно успеть ненадолго компенсировать разницу в росте - спасибо этому второсортному местечку за высокий порог, пригодилось.

Выглядит так, будто человек потерял сознание.

Накахара ловит такси и продолжает обтирать чужое лицо платком.

У него есть еще немного времени, прежде чем придется признавать свою дьявольски неравнодушную сущность.

Рыжий всегда его хотел - именно этого мужчину. Он не желает быть над ним, как другие - он хочет принадлежать ему душой и телом.

Но Дазай бегает от него - он думает, что Чуя подослан, чтобы убить его или просто намерен собирать информацию, которую Агенство и сам эспер раскрывать не хотят.

Идиоты.

У Накахары действительно есть привычка следить за людьми с целью сбора информации, для поиска слабостей и дорогих людей - рычаг давления сгодится любой.

Но Осаму ему нужен совсем, совсем за другим.

Никто не знает, что он самый настоящий сталкер. Стоит только появиться цели - и он узнает о ней все.

Правда, пару раз он разочаровывался в объектах своих наблюдений, но с Дазаем этого не произойдет - он идеален.

У него есть альбомы с фотографиями, целая комната, где стены увешаны фото. Обрывки вещей, любимая чашка - Чуя собирает чужую жизнь из мелочей, из прядец волос и обрывков бинтов.
Накахара ненавидит Дазая за то, что тот не замечает, насколько он нужен.

Он отрастил волосы, стоило заикнуться о том, что Осаму нравятся локоны у девушек.

Он стал разбираться в моде, в оружии, освоил все, что нравилось любимому.

Чуя смотрит на забинтованного мужчину на постели и спешит принести веревку - красный шелк выглядит идеально, узлы созданы чуть впиваться в кожу.

Идеальный подарок на любой праздник - его Накахара дарит себе сам.

Он заслужил - семь лет беготни кого хочешь доведут до крайних мер.

Чуя знает, что Дазаю нравятся красивые девушки в не менее красивых платьях и кружевное белье.

И колеблется.

Если мужчина засмеется над ним - он его убьет. Своими руками. Как предыдущих двух.

И все же он переодевается, терпит, что неудобные тряпочки натирают и впиваются в кожу.

Платье - темно-синее, с корсетом, который он с трудом затягивает на себе, лишаясь возможности дышать.

Чулки - черное кружево. Перчатки без пальцев - Накахара смотрится в зеркало и краснеет, но главное ведь, чтобы нравилось не ему, а Дазаю.

Только бы понравилось. Только бы понравилось.

Чуя садится на край постели и расчехляет нож, водит лезвием по чужим губам.

Он ненавидит Дазая. Дазай - его слабость. Дазай - источник его всеобъемлющего желания.

Самая позорная и отчаянная мечта.

Как хорошо, что он связан.

Чуя садитса на бедра, устраивается и ждет пробуждения, робко водя пальцами по телу, испытывая трепет и тут же - отвращение к себе.

Он хочет Дазая.

Больше жизни.

Чуя ненавидит четыре вещи: лето, сладкий кофе, когда трогают его вещи

и

когда кто-то другой трогает его Дазая Осаму.

Самое прекрасное выражение на лице Дазая – сонная растерянность. После хлороформа сложно сфокусировать глаза, все плавает в дымке – Чуя знал все это по себе, потому что успел «хлебнуть» и сонного газа, и хлороформа.

Высокопоставленные мафиози не живут припеваючи, кто бы что не думал.

Враги высокопоставленных мафиози тоже не живут. Или живут, но не очень долго.

Темные ресницы дрожат, потом Дазай жмурится. Стоит чуть повернуть голову и глаза режет резкий свет – Чуя поспешно слезает и сдвигает шторы с резким звуком, от которого Осаму тоже морщится.

Накахара спешит обратно – Осаму пытается шевелиться и не сразу понимает, почему не получается.

Чуя снимает перчатку и гладит его по щеке, ощущая разливающуюся в груди нежность с легкой ноткой самодовольства – у него ладони мягкие, кожа нежная. Куда нежнее, чем у соплячек из кафе или клиенток, к которым мужчина частенько лезет с предложением суицида.

А он еще делает всем им комплименты…

В особенно трудные моменты жизни, Чуя открывает свой список таких вот дамочек и вымещает на них всю скопившуюся злость – это экс-мафиози плевать, что случится с ними, как только они покинут его общество и поживут пару недель спокойно.

Чуя не трогал разве что кого-то действительно важного и полезного – пока что. Хигучи, к примеру – она основательно спряталась под полами плаща Акутагавы. И лучше бы ей оттуда не вылезать.

Дазай не должен смотреть на других. Не должен их трогать и целовать им руки. Потому что он только его, только Чуе принадлежит. Только он имеет право фотографировать его тайком и утаскивать разные мелочи. Только он должен быть рядом, он, а не все эти…

Губы мягкие и теплые. Чуя глухо стонет в поцелуе и едва не плачет, когда ему отвечают – тягуче, медленно, пробуя на вкус.

Никто не должен больше целовать эти губы, никому Дазай больше не должен отвечать.

Это похоже на безумие, но Накахаре оно нравится, особенно когда Осаму _смотрит_ на него.

- Что ты делаешь, малыш Чуя? – удивление прошло быстро, но рыжему пока что хватило. – И что это на тебе?

- Тебе не нравится? – Чуя поджимает губы и перехватывает нож удобнее.

Дазай замечает его движение и неожиданно улыбается.

- Я не думал, что все настолько плохо и ты действительно решишься на подобное когда-нибудь, мой маленький очаровательный сталкер, - приглушенно тянет он.

Чуя вспыхивает и отшатывается, прикрывая ладонью лицо.

- Ты… Ты знал? Как давно?

- Нужно было просить Акутагаву печатать фото где-нибудь в другом месте, а не в офисе рядом с Агентством.

Чуя стискивает зубы и ставит в уме галочку – вот уж кого он не любил еще больше, чем всех этих женщин, которых целый список, постоянно растущий и сокращающийся крайне медленно.

Этот щенок у него еще попляшет. Наверняка ведь стащил несколько глянцевых карточек или откопировал. Рюноске тихушник похлеще Чуи, но в последнее время вроде бы увлекся тем мальчиком-тигром – туда им и дорога. Обоим.

- В таком случае, скрываться больше нет смысла, - Чуя расслабляется и ведет пальцем по шее вдоль жесткого воротничка, чуть сдвигает в сторону и царапает ногтем красный след.

- Никогда не было смысла скрываться, - Дазая будто не заботит, что он совершенно беззащитен перед Накахарой – больше того, он следит за тем, как Чуя облизывает пальцы, прежде чем взяться расстегивать мелкие пуговицы, поддевая пальцами узлы шибари.

- Было бы совсем просто и не интересно. В неизвестности есть что-то щекотливо-возбуждающее, - Чуя трогает чужие губы. – Если я развяжу тебя – ты останешься со мной? Или сбежишь?

Дазай хмыкает и дергается навстречу. Чуя ощущает, как время замедляется, а мир превращается в одну сплошную вспышку где-то за глазами.

Больно. Очень больно. Дазай укусил его в шею, прямо в напряженную мышцу и рыжий даже не запомнил, когда завопил и вцепился в спину, повел руки и ухватился за петли, стискивая первое, что попалось отчаянно и рьяно.

Шею тянет – ни шевельнуть, ни прикоснуться, а Осаму лижет и посмеивается над ним, когда он обмякает, дыша тяжело и прерывисто.

Больно так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть и ломает тело.

Но никто не говорил, что Чуе не нравится испытывать боль, что она не заводит его.

Никто не говорил, что он не позволит Дазаю делать с собой подобное, чтобы тот был рядом.

Рыжий действительного готов душу продать за возможность единоличного обладания центром своей Вселенной.

Кажется, Осаму уже догадался; ну и черт бы с ним.

- Как думаешь, сколько раз и куда еще я всажу в тебя зубы и не только их, стоит только дать мне воли? – он шепчет в самое ухо, прикусывает мочку, а у Чуи вся мыслительная деятельность прекращается и перетекает тянущим ощущением в пах.

Идеальный тандем. Чуе нравится боль и причинять ее другим ради исполнения желаний. Дазай не любит испытывать боль, но стойко ее переносит и любит делать больно другим.

Чуе требует несколько минут, чтобы взять себя в руки и прекратить быть единым сгустком желания, хотя Осаму покусывает ему плечо и ощущение от этого щекотно-будоражущие.

- Ладно, черт с тобой, но не думай, что я после этого тебя отпущу.

Мужчина заглядывает ему в глаза и улыбается вызывающе и темно – дыхание перехватывает от одного его вида.

- Я на это и рассчитываю, малыш Чуя.

Чуе красная веревка идет значительно больше, нежели Дазаю. Как и румянец, и сбитое дыхание. А еще беззащитность – эта аура, подкрепленная зрелищем стянутых за спиной рук, превращение Накахары из коварного похитителя в жертву.

Дазай хмыкает, водит пальцем по краю кружевного чулка и думает, что делать, какого из своих внутренних демонов выпустить.

Начать решает с малого и рывком приподнимает юбку, слушая протяжный протестующий стон, который издал Накахара – рыжий просто не хочет показывать, насколько основательно он готовился к соблазнению.

Теперь придется расплачиваться за то, что соблазнителя самого намерены соблазнить и сделают это очень быстро, не слушая никаких возражений.

Начинается в легких хлопков по ягодицам - Чуя вздрагивает и кусает подушку, мелко дрожит, лежа на чужих коленях. Заканчивается ударами во всю силу – от них Накахара выгибается всем телом и тут же падает без сил, боясь показать обессмыслившееся лицо и глаза.

Мужчина ощущает горячую влагу на брюках и останавливается, тянет рыжего за руки, ставя на колени. Запускает руку под юбку, приводя Чую в чувство одним только шелестом ткани.

Ткань не просто влажная – она мокрая насквозь.

Горе-сталкер судорожно пытается убрать ниточку слюны с подбородка и смотрит из-под рыжей кудряшки, краснея яркой полосой.

Кончить, когда тебе делают больно – это уже мазохизм. Но Дазай улыбается шире и думает, что мог бы раньше догадаться, что это не гормоны вовсе заталкивали напарника после битв в темные уголки, откуда потом было слышно глухие звуки удовольствия.

Черт возьми, не мафиози, а находка для садиста.

Осаму скромно гладит себя по волосам и уже знает, что заставит Накахару выть волком и жалеть, что он за ним хвостом ходил.

А если не заставит, то, пожалуй, съехаться будет не долго, чужих вещей нет – у него много лет подряд все знакомства ограничиваются какими-то фальшивками, которые очень легко меняют свое отношение к боли – бывший дознаватель мафии склонен терять контроль над собой и приводить в ужас своим видом.

Платье задирается выше, а рыжий падает грудью на подушку – даже колено-локтевой не назвать, руки туго связаны за спиной, не вырваться.

Мужчина гладит покрасневшие ягодицы и тянет шнуровку, обнаруживая вторую часть комплекта.

Но она только мешает. Другое дело – чокер, портупея, кусочек кружев, названный по ошибке бельем – который он аккуратно стягивает, сомневаясь, что рыжему не придется ходить в нем еще пару раз – и прелестные чулки, по которым так приятно водить пальцами, ощущая гладкость.

Рыжий следит за собой, никаких лишних волосков, хотя Осаму не против и даже находит в них что-то очаровательное – у него выработался свой собственный взгляд на многие вещи еще в мафии. Либо считай разные детали красивыми и получай удовольствие, либо потеряй рассудок, утони в крови – в своей же собственной, потому что пустил пулю в висок.

Очень узкая спинка – приятно провести ладонь и понять, настолько Накахара маленький. Дазаю нравится все миниатюрное и здесь он видит только плюс – работать придется аккуратно и осторожно, не хочется наградить нежную кожу шрамами.

Ювелирная работа потому так высоко и ценится, что ведется долго и основательно, шаг за шагом.

И перед ним сейчас - самый лучший бриллиант, над огранкой которого не жаль повозиться.

Играет ли Чуя сам с собой?

Осаму с легкостью вталкивает два пальца, наваливается сверху, слышит громкий стон – пальцы уперлись в простату и Накахару затрясло.

Явно играет, значит, что и необходимые предметы у него в доме будут. Но при этом удовольствия от чужих рук явно не испытывал уже давно, а то и вовсе не знаком – слишком яркая реакция на совершенно, совершенно невинное действие.

Дазай мурлычет под нос что-то чисто для себя и отирается пахом между ягодиц, прежде чем взглядом отыскивает презервативы и натягивает один сам.

- Прости, Чуя, сегодня дальше этого заходить не буду, плоховато знаю, что у тебя есть, - член вжимается между двумя половинками, трется. Накахара дрожит и бьется под ним, словно все тело судорогой свело, а Осаму радуется силиконовой смазке – он не слишком-то много времени посвятил растяжке, а боль бывает разная и от разрывов – не самая лучшая.
Толчки резкие, размашистые – это не секс, это именно трах, грубый и основательный, неторопливый и со вкусом. Чуя уже даже не стонет – скорее орет, но глушит бессвязные вопли подушкой, царапает сам себя и пару раз кажется, что он вывихнет руку из сустава, если будет так ими дергать.

Дазаю нравится то, что он в своем праве – Накахара предложил себя сам и никоим образом не ограничил его, ни словом, ни делом.

Ни единого протеста – кажется, Чуя или слишком верит ему, или просто знает меру своей выдержки.

Первое приятно, а второе они проверят.

Осаму не дает ему кончить до тех пор, пока рыжий не теряет голос и не оказывается на грани потери сознания.

Просто не иметь возможности кончить – больно. Но не иметь возможности кончить, когда тебя трахают до полусмерти – Дазай с радостью спросит, какие от этого ощущения.

А если ему не смогут толково описать - они всегда теперь могут повторить еще раз.

С углубленной в садо-мазохизм прелюдией.

Дазай много раз слышал о яндере и столько же раз слышал мнения – больные, помешанные на объекте своего обожания, действующие лишь ради его блага – или того, что они считают благом для человека.

Преданные, готовые жертвовать собой, принимающие и хорошее, и плохое, согласные марать руки, плюющие на рассудок и цивилизованность.

Осаму гладит абсолютно счастливого и довольного Чую по волосам, докуривает одну на двоих сигарету и тушит ее в чистенькой пепельнице.

Кто бы знал, что такое счастье свалится ему на голову.

Придется реально следить за тем, чтобы у Накахары не было поводов больше убивать женщин из ревности.

А это значит – возврат к тому поведению, которое он оставил мафии на память после своего ухода.

- Эй, Чуя. Как насчет двойного суицида? – негромко выдыхает мужчина, поглаживая спутанные волосы.

Рыжий приподнимает голову, ловит его сухую руку, целует костяшки пальцев и трется, как кошка.

- С тобой – все, что угодно.

23:34 

BSD. Соукоку, NC-17.

Демоны могут томиться в Аду веками, если не тысячелетиями. Иной раз им приходится слушать вой грешников всю бессмертную жизнь, практически без шансов выбраться туда, где больше корма, где есть те, что называются живыми - особенно от этого страдают сильные, но поздно появившиеся Высшие.

Не вошел в библейское повествование - потерял шанс, что однажды твое имя, начерченное в призывном круге, окропит кровь невинного, и ты сможешь своими глазами увидеть наглецов, решивших на свой страх и риск призвать кого-то из величайшей темницы, созданной Богом для тех, кто на свой страх и риск когда-то восстал против Него.

Дазай и был, и не был одним из малоизвестных везунчиков. С одной стороны, был когда-то народ, почитавший его. С другой - прошло уже три тысячи лет с той поры, как последний из этого народа забыл и язык, и того, кого почитал.

Он сам с той поры уже трижды сменил имя и разочаровался в потворстве людям.

А потом однажды проснулся в своем дворце, чувствуя почти забытое им чувство призыва. Легкое покалывание во всем теле, приятное тепло, овеявшее ледяную кожу, защекотавший чуткий нос запах _жизни_.

Осаму облизал бледные губы и охотно откликнулся, намеренный хотя бы ненадолго избавиться от гнетущей атмосферы Ада, от мрака подземелий, от всполохов адского пламени и вспышек сгорающих в лавовой толще грешных душ.

Перемещение было неприятным, он едва не явился на место без ноги. Пожалел заклинатель крови, и ладно бы своей, но жертвенной... Что за дилетанты работают, демона надо поить кровью вдоволь, иначе и жертвенную душу он утащит с собой, обрекая на вечную муку, на служение, на сладостную пытку, если демон того пожелает.

Он выпрямился, расправляя одежды, отбросил с глаз темные пряди. На дне глаз цвета красного дерева вспыхивал и гас огонь Ада, нижнюю губу чуть кольнули острые клыки - так он жадно втянул свежий и легкий воздух Верхнего мира сквозь зубы.

Голос заклинателя стал громче, остальные подпели и воздели руки. До них ему дела не было - он уже чувствовал, как дрожит, едва имея возможность сдержать его, печать. Пожалели крови, пожалели. Один неловкий шаг - и рухнет все. Чуть больше силы, и каждую из присутствующих душ он заберет, закутает во мрак, прежде чем пожрать.

Жертва, ему нужна его жертва, лежащая на явно взятом не отсюда, каменном алтаре со связанными за спиной руками. Спутанные кудри, белая кожа, черная лента на горле, но это - единственная одежда, не считая темного покрывала на алтаре, в которую его кутали изначально. На бедре пламенеет клеймо - а когда-то их вырезали на коже и он приникал к заходящейся криком груди и лакал свежую кровь. Видимо, времена изменились.

Но не так сильно, как он думал - порез, чтобы добыть кровь, они все равно сделали над сердцем. Сердечная кровь самая сладкая, и видя спустя столько веков одни и те же ошибки, одни и те же поступки, приевшиеся давным-давно детали, Дазай не мог сдержать ироничного хмыка.

Когда нечисть касается невинного, тот испытывает адскую боль. И шансов спастись больше нет. Вернее, не было с того мига, как его пометили личным клеймом того или иного демона. Но пока демон не принял жертву, шансы еще остаются. Крошечные. Почти призрачные.

Дазай намеревался развеять их, как дым.

Это клеймо, к счастью, было его - где достали подлинный чертеж можно было только гадать, но так ведь будет только лучше. Когда будет уходить - подбросит утраченные книги куда следует, иначе еще три тысячелетия проведет в скуке и праздном безделье.

Окончательно убедившись, что он в своем праве, Дазай сдернул с тонких запястий окровавленную бечевку и прижал рыжего юношу к своему телу, словно укачивая, изучая приобретение заинтересованным взглядом.

Красивое лицо, рыжие локоны, золотые ресницы. Щеки, влажные от слез - их он утер краем своего одеяния. Послушник - а больше быть ему некем при монастыре - смотрит на него мутным от слез взглядом и снова начинает плакать. Он знает, что праведная жизнь его утекает по секундам меж пальцев, знает, что демон
утопит его в пороке, развратит и заберет с собой.

Если демон поцелует душу - та навеки будет привязана к нему, будет полностью в его власти, будет вечно гореть в жарком огне неудовлетворенности. Поцелованный будет не просто слугой, но любовником - и сиюминутным желанием Осаму выбирает ему такую судьбу. Этому рыжему малышу такое клеймо на губах не помешает, а Дазаю не помешает вечно жаждущее ласки создание, проданное ему своими же сородичами, преданное ими.

Он точно будет обращаться с ним получше.

Заклинание призыва было почти завершено, когда он сначала нетерпеливо прижег пухлые губы поцелуем - крик огласил всю залу, но как сладок был этот звук! А потом жадно глотал свежую кровь, прижавшись ртом к ране на коже. Ране, которая затянулась без следа, стоило ему окончить.

Он вытер рот и уложил дрожащего от боли рыжего на алтарь. Надо думать, во рту у него все пересохло - потом напьется, им недолго оставаться в круге.

Осаму вышел в центр залы и раскинул руки в стороны, обрушивая, наконец, всю свою силу на его границы. Вокруг заискрило, заполыхало, загремело, и!..

Тела разлетелись во все стороны, захрустели кости, полетели ошметки мяса, осколки черепов, оторванные пальцы и руки. Заклинателя насадило на щепу от разломанной скамьи, он смотрел на нее, хватал вышедший из груди край руками и булькал кровью, успел поднять взгляд на приблизившегося демона.

А потом Дазай пожрал и его, и всех остальных, тех, кто хоть капле крови позволили влиться в начерченный круг.

Это не было пиром, но спустя три тысячи лет было больше, чем ничем.

Облизывая покрасневшие губы, демон вернулся обратно к алтарю. Рыжий юноша смотрел на него с леденящим ужасом в глазах, и пульс его бился кровавой конфеткой под языком падшего.

Осаму был как никогда живым и улыбался ему с темной лаской. И рыжеволосому оставалось все меньше времени до того мига, как тело его сведет судорогой и разум помутится от желания.

Три удара сердца. Ровно столько они насчитали, прежде чем кожа жертвенного агнца словно бы загорелась. Царапая свои плечи, заходясь в полном звериной тоски крике, скуля, рыжий сам потянулся к демону. В голове билась лишь мысль, что ему нужно что-то. Что-то, чего он не понимал, не знал, что-то, что дать ему мог только демон.

И тот охотно забрался на алтарь, нависая, распиная пылающее тельце, любуясь искажающимся лицом. Он превратит невинность в алчущее боли и ласки создание, он развратит его до самого конца.

Первый поцелуй похож на грызню зверей. Он полон крови, и мальчишка часто режет язык о его клыки, но это, впрочем, исправится при частой практике - а практики у них будет очень, очень много.

Когда первый голод по плоти утихает, он гладит пылающую щеку, обводит пальцем с готовностью размыкающиеся губы.

- Как твое имя? - он видит, как меняется юноша. Зрачки пульсируют - пройдет несколько часов, прежде чем они изменяют форму, станут вертикальными щелями в окантовке небесной синевы. Подумать только, он лично утащит в Ад столь восхитительное создание.

- Накахара Чуя, - у юноши дрожит голос, однако сомнений нет - не от страха. Рыжий ловит каждое его движение и беспокойно ерзает. Мускусный запах похоти пронизывает воздух, и Дазай улыбается уголками губ, расстегивая застежку плаща у горла.

Так и должно быть.

Сбросив прочь мешающие ему вещи, Осаму подается ближе, чувствуя, как маленькие ладошки неуверенно, но отчаянно скользят по плечам за спину. Демон усмехается и снова припечатывает беззащитного перед ним проклятого поцелуем, глуша дрожащий стон, оглаживая изгиб талии, мягко давя на выпирающие косточки, ловя встречным движением взлетевшие бедра, отираясь, глухо порыкивая от удовольствия, когда подрагивающие пальцы вплетаются в темные волосы, сжимаясь, ласково оттягивая.

Проклятая невинность нетерпелива и легко теряет голову, он знает это не понаслышке. Малыш еще сдерживается, хотя не ясно, что им движет и что дает такие силы - смертное ли тело, не принимающее подобной одержимости, или же сильный дух, страх и неопытность.

Не стань он жертвой для него - стал бы прекрасным духовником - такие и высших демонов гоняли, как котят. Но судьба распорядилась в пользу демона.

Дазай лижет тонкую шею, где можно прощупать каждую мышцу, каждую вену можно найти и пронзить острым когтем. Он все равно голоден и нуждается в том изысканном вине, что можно отыскать лишь в жилах таких вот отданных на откуп юношей.

Чуя вскрикивает и стонет, цепляется за темные волосы еще отчаянней, чем прежде, ощутив, как клыки с легкостью пронзили кожу и тонкую стенку артерии, пульсирующей прямо под ней.

Демон гулко сглатывает его кровь, причмокивает и отстраняется с шумным выдохом. У рыжего за это время угрожающе темнеет в глазах, сердце бьется все отчаянней и быстрее, возбуждение, бушующее в теле, угасает, а разгоревшийся в чреслах огонь, напротив, становится лишь жарче, и Чуя скулит, привлекая внимание опьяненного им создания.

Дазай облизывает губы, прикрыв глаза, смакуя послевкусие, а потом подается вперед и принимается зализывать нанесенные им ранки, влажно целует тонкую, мгновением раньше нарощенную кожицу, и жадно вдыхает исходящий от юноши аромат. Прохладная ладонь скользит по колену, давит, разводя бедра, дразняще трогает нежную кожу мошонки и ствол, от чего юноша почти воет под сводами оскверненного ритуалом и резней собора; пальцы, замаранные кровью и смазкой, гладят ложбинку меж ягодиц и с легкостью проскальзывают внутрь, от чего юноша кусает губы и догадливо придерживает готовые сжаться мышцы, шумно выдыхая сквозь зубы, чувственно дрожа.

- Хороший мальчик, - шепчет Дазай и извлекает пальцы - растягивать как следует сейчас у него времени нет, да и настроения нежничать нет тоже, вероятно, что у них обоих - демону нравится брать грубо, а становящийся его стараниями ненасытным инкубом юноша от пульсирующего в паху возбуждения готов сам себя трахнуть пальцами, если мужчина не поспешит, хотя мысль самостоятельно оседлать чужие бедра кажется смущающей и вдохновляющей одновременно.

Невинность осыпается сгнившей трухой по мере того, как развращенный праведник пробует новую жизнь или же сладостное послесмертие, полное неугасающего никогда, текущего по венам жидкого огня прелюбодеяния.

Дазай лучше кого бы то ни было знает мысли рыжего и только прячет хищно-хитрую улыбку, блестя глазами, устраиваясь удобнее над раскрывшимся для него юношей. Алтарь там или что, а Чуя держит собственные ноги и краснеет, но продолжает бесстыдно предлагать себя, дразня и соблазняя демона.

- Хороший мальчик, - снова шепчет Дазай и придерживая парня за плечо входит, шумно рыча от удовольствия, прикрывая глаза и выдыхая. Он уже и позабыл, сколько наслаждения приносит соитие с людьми.

Рыжий под ним выгибается, раскрывая рот в немом крике, глаза застилают слезы, каждой мышцей, каждой клеточкой он напрягается, практически теряет себя от опаливших нутро жара и боли.

Дазай ведет пальцами по напряженной шеей, собирает блестящий бисер пота с горячей, бледнеющей с каждой минуты кожи. Он знает, во что Накахара превратится в конце. Он знает, знает как никто.

И тем слаще понимать, что у рыжего достаточно сил и чистоты, чтобы стать подобным ему. Он не был замаран ни единым грехом, прежде чем встретил демона, а таким прямая дорога в их чертоги на правах таких же демонов, пусть и значительно более слабых по сравнению со старшими братьями.

Осаму вылизывает нежную кожу под челюстью, накрывает губами и ласкает дрожащий кадык. А руками в это время тянет бедра, протаскивая юношу по алтарю. Развратить, замарать грехом - у них отлично получается все это, Осаму доволен, как никогда.

- Кричи, кричи так, чтобы сам Господь услышал и увидел, как тебе хорошо, - шепчет он в ухо трепещущему юноше и ласкает раковину кончиком языка.

А потом начинает двигаться - грубо, резко, рвано, пока не находит удобного положения и темпа, любуясь, как выбирается, стонет, кричит и плачет под ним тот, кто был агнцом на закланье, а стал единственным в своем роде, нежно любимым принцем, вместо того, чтобы быть просто
рабом, а то и чем похуже - Дазай окидывает взглядом зловонные ошметки тел и те занимаются, горят синим пламенем.

Их страсть словно подпитывает огонь, окружающий жар не позволяет мешкать. И прежде чем язычки взбираются по шелковой материи на алтарь, Чуя изливается себе на живот, Осаму - на его бедра.

Демон возмутительно доволен своими кознями, он быстро одевается и кутает измотанного страстью юношу в отрез ткани, посмеивается, когда тот вопреки всему тянется к нему снова.

- Этот огонь не утихнет, малыш. Учись сдерживать его, - прижав палец к изломленным губам рыжего, Дазай приблизил свое лицо, слыша тихий жалобный вздох. - Пора, иначе ты раньше времени узнаешь жар Ада, - обвив рукой тонкую талию, демон поднял Накахару, вынудил выпрямиться, неловко переступая с ноги на ногу.

Чуя крепко вцепился в его плечо, уткнулся носом в отрез, ощущая стынущую влагу на бедрах, легонько морщась.

А в следующее мгновение их уже кутал мрак, в котором и пропали две фигуры.

Спустя десять минут собор уже не просто горел - догорал; огонь заметал следы, сжирал масло, тела, алтарь, ритуальный круг и книги, гобелены и скамьи.

***

Спустя несколько часов, а может дней, а может минут - кто знает, в каком часовом поясе и временном пространстве Ад - в личных покоях одного из мало известных Высших демонов, перед зеркалом крутился его возлюбленный.

Облаченный в кожу и латекс, утянутый корсетом, прячущий пухлые губы за маской, он ловко пристраивал на рыжих кудрях фуражку. Обтянутые штанами ноги изящно переступали, обутые в закрытые сапожки с каблуком, под корсетом томилась тонкая рубашка.

Лежащий на их общем ложе демон любовался возней со снисходительной улыбкой, подперев голову ладонью. Постель за его спиной была безжалостно измята и запачкана семенем, но никаких чувств, кроме внутреннего успокоения и удовлетворения это не вызывало.

- Нравится? - шатен водит кончиком языка по тонким клыкам, улыбается шире, когда рыжеволосый оборачивается, смотрит на него небесно-синими глазами с вертикальной щелью зрачка, и кивает, чувственно оглаживая свое тело руками, дразня помахиванием обрисованных складчатой юбочкой бедер.

- Тогда иди сюда, - Дазай мурлычет и перекатывается на спину, краем глаза следя за тем, как легко Чуя скользит к нему, как изящно седлает его бедра. Сжимая руками упругие ягодицы, демон заставляет его наклониться, и шепчет в губы, стянув кончиком пальца плотную маску:

- Ты меня любишь, малыш Чуя?

Рыжий алеет, кусает губы, а потом, прикрыв глаза, выдыхает, смущенно и пылко:

- Дьявольски.

Демон Чуя.

23:12 

BSD. Дазай/Акутагава\Чуя, NC-17.

У них одна боль на двоих.

Один и тот же человек рушит им жизнь — выбивает камни из возведенных стен, выбивает почву из-под ног.

Душу из тела выбивает.

Акутагава прибежал к Чуе месяц назад. Разбитый, в слезах.

Накахара впервые целый вечер занимался тем, что утешал подчиненного своего напарника, отпаивал вином, потом еще и обнимал дрожащего мальчишку во сне.

Потом Рюноске стал постоянным его гостем.

Дазай улыбается, стягивая хрупкие запястья. Он наслаждается тем, что в его постели злобная рыжая фурия, которая первые пятнадцать минут избивает его и делает захваты ногами, раз уж руки привязаны к кровати.

Дазай наслаждается тем, что Акутагава кроток и послушен. Рюноске позволяет ему доминировать, подавлять, уничтожать, унижать, ломать.

Тонкие запястья мальчишки в синяках. На бедрах — гематомы в форме пальцев. Никакой нежности он никогда не получал. Осаму подчеркнуто груб с ним.

Рюноске плачет, сбегает в постель к Чуе. И именно рыжему достается первый неловкий поцелуй.

Чуя компенсирует недостатки постельного образования парня и знает, что Дазай стоит в дверях. Слушает жалобный шепот и шорохи простыни.

Слушает, каким чудесным может быть его подчиненный в руках напарника.

Накахара доволен тем, что Акутагава раскрывается с ним.

Накахара недоволен, что Дазай обращается с мальчиком, как со шлюхой. Берет со спины, грубо. Не дает говорить, просить, смотреть в лицо. Не целует.

Бросает после секса — использованного, униженного, в сперме, синяках и крови.

Черный дуэт похож на две стороны монеты.

Дазай грубый любовник, внимательный к мелочам, умелый. Довести до оргазма — не проблема. Но собственное превосходство в постели для него — все.

Чуя — напротив. Мягкий, он знает, как сделать приятно. Он не брезгует целовать, лизать, сосать и работать ртом. Ласки — сильная сторона рыжего — компенсация за ограничение при выборе поз.

Но рыжий всегда смотрит в лицо. Позволяет видеть себя возбужденным, довольным, хищно-агрессивным.

Это не гонка. Не дуэль.

Дазай так не думает.

Дазай трахает рыжего на глазах Рюноске — так, как никогда не трахал его.

Будто говорит: «Смотри, его я целую, но смотри, как я беру его на сухую».

Бедра рыжего в крови, но сам он поднимается на локтях и, плюнув на пол, хватает напарника за шею. И помогает лицу ближе познакомиться с изголовьем.

Акутагава в ужасе.

Секс двойного черного наедине — как драка.

Но при наличии зрителя хрупкое «как» рушится.

Они дерутся, целуются, рвут вещи. Снова дерутся. Дазай пытается по привычке вжать Чую лицом в постель, как всегда делал с Акутагавой.

Захват, хруст. Рыжий ногами сломал любовнику руку и гордо оседлал стонущего от боли и счастья Осаму.

А потом обернулся к Рюноске и поманил пальцем.

— Поцелуй этого мерзавца, — мурлычет он, а парень белеет от ужаса.

В постели Двойного Черного есть два доминанта. Не важно, что один из них трахает другого, хотя этот другой легко подминает под себя первого.

Постель Двойного Черного расширяется до Черного трио, и Рюноске впервые узнает, что эта парочка не только морды бьет синхронно, но и прекрасно разделяет обязанности между собой.

Чуя не брезгует дать разрешение взять его сразу вдвоем. Воспитывает из Акутагавы маленького актива. Учит доставлять удовольствие.

И ломать Дазаю кости в качестве оплаты за шальные идеи и грубость.

Он нужен им.

Он становится их связующим звеном.

Он больше не просыпается после секса в холодной постели, затопленной одиночеством.

Рюноске узнает, что Дазаю нравятся укусы. И нравится, когда его грубо обламывают.

Чуя хорошо управляется с ними обоими.

Одному — всю нежность.

Второму — желанную боль.

Дазай привыкает целовать его вместо приветствий и не стесняется делать это при подчиненных.

Чуя — огромный романтик, который после этого поцелуя дарит подарки.

От них обоих.

Рюноске глупо улыбается и краснеет вместе с Расемоном.

У них с Чуей одна боль на двоих, и зовут эту боль Дазаем.

У них отношения на три персоны и хрупкое равновесие, отсутствие которого ломало жизнь, теперь найдено.

Засыпая между двумя половинками Черного дуэта, Акутагава довольно вздыхает, ощущая перекинутые через него руки.

У них одна боль на троих.

Но это очень, очень сладкая боль.
Черное трио.

23:10 

BSD. Дазай/Атсуши\Чуя, NC-17.

В темной, одинокой жизни Атсуши было два проблеска света.

Один идет справа. Рыжий, шумный и в шляпе.

Другой слева. В бинтах и черном пальто, с дурной привычкой постоянно курить.

Они подобрали его год назад, прогуливаясь вдоль реки. Умирающий сирота, кожа и кости. Зачем такого тащить в дорогущую квартиру в высотке?

А они притащили. Отмыли. Откормили. Научили драться и стрелять. Разрешили спать между ними, когда его мучали кошмары.

Так Накаджима попал в мафию и приобрел сразу двух заботливых родителей.

Мальчик-тигр был благодарен им обоим. Он полюбил спокойную улыбку Дазая, его пугающе пустые глаза.

Он полюбил спать на коленках Чуи, когда они ездили на такси — общественный транспорт тот не признавал.

Ему нравилось первым прибегать домой с заданий, смывать кровь и грязь, а потом готовить зеленый чай, рис, рыбку или мясо, перекладывать салат и наливать соусы.

Черный дуэт стал центром его вселенной, его опорой, его смыслом жить.

Они правда его любили. Чуя становился теплым и мягким по вечерам. Садился в кресло и читал ему вслух.

Говорил, что это компенсация за потерянное детство и его подарок для него.

Дазай прививал ему хороший вкус, учил разбираться в выпивке, табаке и людях.

О том, что парочка — любовники, он узнал случайно.

Поспешил домой, а в спальне черный дуэт заканчивал бурное празднование очередной миссии.

Мир Атсуши не рухнул, нет.

Но показалось, будто все посерело, пропал аппетит.

Парень почувствовал себя лишним.

Однако те как-то узнали, что произошло.

И теперь он спешил домой не только готовить вкусности. Но и ждать наставников в теплой постели.

Тепло и уют вновь воцарились в доме.

С ним они всегда нежны и ищут способы доставить ему удовольствие.

Он любим. Он желанен.

Вдвоем они похожи на двух зверей и ласки у них грубые. Они дразнят и издеваются, заставляют друг друга умолять сделать шаг.

Но когда он влезает между ними — голый, теплый, пропахший выпечкой…

Они всегда целуют его поочередно, каждый в свою щеку, гладят по волосам, по плечам.

Дазай любит длинные ноги и красивые руки. Чуя фыркает, но признает поражение — у него нет ни того, ни другого. Он изящен и хорошо сложен для своего роста.

Но пристального внимания Осаму ему не заслужить.

Накаджиме за рыжего обидно, и потому тонкие щиколотки Чуи целует он.

Чуя любит ласкать партнера. Но Дазай вечно голоден и не хочет терпеть, пока Чуя будет с ним играть. Он не дает Накахаре развернуться на полную, не дает времени, не дает даже возможности как следует измучить себя.

Атсуши всегда в его распоряжении.

Атсуши нравится, что кто-то оцеловывает его с ног до головы, трепетно и нежно изучает каждый сантиметр нежного тела.

Иногда он попадает между молотом и наковальней.

С его легко краснеющими щечками он заводит этих двоих и они толкают его на авантюры — только бы увидеть это снова.

Секс в ночном клубе? — был.
Секс в машине? — был.
На природе? — был.
Под звездным небом где-то за городом? — три раза подряд.

При этом они не терпят совсем уж безвкусных и противных вариантов, поэтому секс в туалете у них тоже был, но прошел в здании пятизвездочного отеля, где каждый сантиметр белого кафеля нализан персоналом.

Чуя брезгует заниматься подобным в низкопробных местах, у него слишком хороший вкус для такого.

Атсуши впервые живет полной жизнью. Дышит полной грудью. Ест вволю.

В его голове не откладывается подробностей кровавых заданий — он спешит стать частью клубка теплых тел на широкой постели.

Ему нравится красть чужие рубашки и шляпы, стоять голым перед панорамным окном и смотреть на ночной город, обоняя запах сигаретного дыма — дуэт синхронно курит и прожигает взглядом его спину — одеколона и терпкий запах секса.

В его жизни два источника света — ярких и постоянных.

А он является тем, кто несет самое лучшее от них обоих.

Дазай, Чуя, Атсуши.

Mr. Cloude Guardian

главная